nesokrat (antialle) wrote,
nesokrat
antialle

Categories:

Исповедь Александра Захарченко. Сакральная исповедь.

"В гражданской войне победит тот, кто придерживается нравственных принципов".
А. Захарченко

Корреспондент "Русского репортера" Марина Ахмедова, в 2014 году, взяла интервью у тогдашнего премьер-министра ДНР Александра Захарченко.

11046478_835406533162390_7991057946686834968_n-600x600 (600x600, 104Kb)

"... За столом, покрытым красной скатертью, сидит Захарченко. В его руке дымится сигарета. Прочие столики во всем зале с колоннами пусты. Лишь официант, бесшумно передвигаясь, время от времени меняет один чайник на другой, словно давно уже знает привычки премьер-министра Донецкой Народной Республики. За спиной Захарченко - высокие окна с тяжелыми занавесками. Над головой - широкая люстра. Одет он в тельняшку и защитного цвета куртку. Из-за стены слышен звон утренней посуды и голоса охраны, смягченные высоким ворсом ковров, величиной ресторана гостиницы «Столичная» и его пустотой. Захарченко вздыхает:

"... У нас самих совсем другое отношение к смерти. Нас поймут, знаешь кто? Шахтеры, например, в Воркуте. В Кузбассе нас поймут. Каждый день я спускался в шахту, а брат - поднимался. Я поднимался, брат - спускался. Мать, жена - они ждут. Мы все понимаем, что можем спустившегося больше никогда не увидеть. Поэтому для нас смерть - это притупленное ее осознание, которое с нами всегда. Мысль о смерти сидит в каждом шахтере и его близких.

Мы становимся сильнее от того, что постоянно готовимся к тому, что кто-то из нас не вернется. Почему на полях сражений нас не сломили, как в Харькове и Одессе? Для Одессы случившееся стало шоком, и она замерла. А мы были готовы к смерти, и для нас произошедшие события стали поводом к восстанию. Понимаете, смерть… тут важно, как ты к ней будешь относиться. За что ты должен умереть? Если ты понимаешь, за что, то ты уже готов отдать свою жизнь.
- Неужели вы прямо сейчас готовы умереть?
Он молчит. Пьет чай. Солнце широким пластом заходит через окно за спиной премьер-министра.Смешивается со светом, бьющим из люстры прямо над его головой. Захарченко пьет и смотрит в красную скатерть.
- Начнется завтра, - произношу я. - Солнце встанет над городом, как сейчас. Зайдет в это окно. И официанты будут так же тихо ходить с подносами по этим коврам. Но вас уже не будет за этим столиком. Вас вообще не будет. Поэтому позвольте мне повторить вопрос - неужели вы готовы умереть?
- Я буду говорить честно: смерти не боятся только идиоты. Я не идиот. Я боюсь смерти. Но если надо совершить действие, которое приведет нас к нашей цели, то я его совершу. Даже если ценой будет моя жизнь. Но я его совершу лишь в том случае, когда буду уверен, что этот бой либо эта война, взявшая у меня жизнь, приблизит нас к цели. Цена того, за что мы боремся, гораздо выше цены нашей жизни.
- Во время этой войны вам было дико?
- Мне было дико, когда маленькая девочка умирала на моих глазах. Маленькая. Мне было страшно. Но я уже не восьмилетний мальчик. Плакать не стал. Только в душе остался какой-то такой налет - ржавчина какая-то. Я понял, что все поменялось. Что мы уже не будем прежними. Что наши души стали другими. И во мне появилось какое-то желание… я с ним борюсь. Желание заставить других почувствовать то, что чувствуем мы.

- Вы когда-нибудь чувствовали себя рабом?
- Два раза в жизни. Первый - когда не смог наказать человека, который сбил на моих глазах другого человека. Я прошел все инстанции, но не получилось - его оправдали. И я понял, что для системы я - раб.
- А вы думаете, в России все по-другому?
- Нет… Скажу даже больше. Ошибка России в том, что многие из вас - россиян, воспринимают нас как людей, которые от нищеты и от голода взялись за оружие. На самом деле Донбасс - один из богатейших регионов Украины. И дай бог каждому региону России жить так, как жил при Украине Донбасс. Мы жили богаче и дружней россиян.
- Отчего же вам захотелось в Россию? В России все будет не по-вашему, а по-нашему. Наша система ломает быстро. Особенно таких, как вы.
- Почему вы думаете, что система меня сломала? Система ломает людей, которые не умеют гнуться. Если я иду во власть, значит, я должен гнуться? А я не буду гнуться. Я просто уйду из власти.
- И вы думаете, что вас отпустят живым?
- На меня уже было два покушения. Не считая тех боев, в которых я участвовал. Я очень горячий по натуре человек, и мое подразделение участвовало во всех крупных сражениях этой войны. И почти во всех боях я был со своим подразделением. То есть я не бросал никогда своих пацанов. Ходил с ними. Во все рукопашные. Во все танковые атаки. И так далее, и так далее, и так далее… В освобождении Шахтерска. Шахтерск - это для нас, как Сталинград. Возможность потерять свою жизнь я имел неоднократно.
- Когда вы чувствовали себя рабом во второй раз?
- Когда смотрел по телевизору на Майдан и понимал, что мы для них - рабы. Они воспринимают нас как рабов. И вот чтобы не стать рабом, я достал лопату и выкопал из своей клумбы личный автомат.
- Зачем мирному человеку автомат?
- Помимо автомата у меня там еще лежали два пистолета, ящик гранат и снайперская винтовка.
- Но вы же этим раньше не пользовались?
- Но это не значит, что я этого не имел. В этом плане я - настоящий украинец: шоб було.

- А вы русский или украинец?
- Я по матери - русский, а по отцу - украинец. Сейчас модно рассказывать про идею русского мира. Каждый ее понимает по-своему. Я отлично знаю, откуда есть пошла земля русская. Я прекрасно понимаю, что Русь святая была киевской. Русский мир - это объединение всех славян. Не то, как мы сейчас живем, - русские отдельно, белорусы отдельно, украинцы отдельно. Мы должны жить вместе. Но прекрасно понимая, что вместе - это не всегда означает быть равными, нам приходится выбирать из двух зол меньшее. И вот выбирая зло меньшее, я предпочитаю убивать все-таки фашистов и нацистов. Радикалов. Не знаю, как еще их можно назвать.
- Прямо убивать?
- Ну… перед тобой сидит боевой офицер. Правда у каждого - своя. Просто есть правда твоя и есть правда - его. Понимаешь… есть разделение по территории. Есть разделение по политическим взглядам. А есть разделение кровью… Мы разделены кровью.
- Но Европа не может воспринимать человека, который пошел и выкопал из клумбы автомат, иначе как дикаря.
- Они воспринимают нас варварами не потому, что мы для них — варвары. Они воспринимают тот образ нашего человека, который им навязали. А образ этот - варварский. Для них мы - воры, коррупционеры, тягающие медведей.

- Это не первый наш разговор. В Доме правительства в июле я подошла к вам, думая, что вы охранник Стрелкова. У вас была загипсована рука. Я спросила, не больно ли вам.
- А я ответил: "Нет". Мы тогда находились у Бородая - Стрелков и я. И мы с ним очень плотно ругались по поводу сдачи Славянска. У нас был просто дикий скандал. И перед тем, как оттуда выйти, я произнес фразу: "Вы, Игорь Иванович, для нас по-другому пахнете".
- Потому что он из Москвы?
- Нет. Потому что для меня… снести девятиэтажки на окраине Донецка - дико.
- А он снес девятиэтажки?
- Мы ему не дали их снести.
- А он хотел?
- Да.
- Потому что он реконструктор и смотрит на войну как на игру?
- Потому что, по его мнению, обороняться в развалинах удобнее. Потому что он тут не живет. Но я прекрасно понимаю, что ты сейчас пытаешься сделать - выяснить, что я о нем думаю. А вот это - уже мое личное.
- Он был своим пацаном?
- Он был человеком, который воевал рядом с нами. Но его взгляды на ведение боевых действий не поддерживало девяносто процентов его войска.
- Как слишком жестокие?
- Нет. Слишком другие. Он офицер и воспринимает войну как догму. А здесь другая война. И мы пытались ему объяснить, что наша война - другая, что она не заключена в тактических ходах, направлении ударов и в жестокой обороне. Ну нельзя этого делать. Если идти по догмам, то в обороне Славянска должно было участвовать как минимум двадцать тысяч человек. Тогда город гарантированно не был бы взят противником. А так как у него людей было только около шести тысяч, то оборона должна была строиться по-другому. Он по-своему герой. Он поднял знамя и так далее. Мы его за это уважаем. Но в тех вопросах, которые он пытался решить за счет жизней наших земляков… ну… мы бы сделали по-другому.
- Щадя?
- Нет. Жестокость - она обоюдная. Я не говорю, что мы были бы менее жестоки, чем он. Мы бы, может, были и более. Но мы бы цеплялись за определенные районы и никогда бы из них не ушли. Потому что в них - жизнеобеспечение людей, которые находятся у тебя за спиной. А он этого не знал. Просто не знал. Но мы-то знали. Обороняя Краматорск, мы понимали, что обороняем самый мощный энергоузел Донецкой области. Обороняя Курахово, мы обороняем единственную теплоэнергостанцию, которая питает Донецк. Не отступая с дамбы Славянской, мы бы понимали, что поим водой всю Донецкую область. Бес почему не ушел из Горловки? Потому что там «Стирол». Он был ранен, лежал. Но его подразделение оставалось там. Знаешь почему? Потому что Бес - местный.

- Какая еще дикость должна случиться, чтобы вы перестали смотреть вокруг такими же отрешенными спокойными глазами, какими смотрите сейчас на меня?
- Знаешь, что мне в себе не нравится? У меня есть очень неприятная черта, от которой я не могу избавиться. Когда я злюсь, у меня раздуваются ноздри. Меня бесит эта черта. Она меня выдает. А во мне — просто бездна… Когда все только начиналось, и я посылал людей в бой, и они шли по моему приказу и умирали, выполняя задачу или не выполняя ее, я, честно говорю… у меня внутри было сильное что-то такое… А потом в один прекрасный момент там что-то сломалось. После этого я больше не посылал людей на смерть без себя. Вот идет подразделение - и я иду с ними. Я рядом иду. Я выполняю боевую задачу вместе с ними. Стреляю, в меня стреляют. Мы сходимся в рукопашной. Мы сидим в окопах. Меня режут, и я режу в ответ… А потом мне мои пацаны сказали, когда меня раненого вытащили: "Бать, мы все прекрасно понимаем. Мы знаем, почему ты идешь с нами. Не такие уж мы дураки. И мы ценим это. Но если ты погибнешь, что будет с нами? Мы и так пойдем, куда ты скажешь. Но останься живым. И сделай так, чтобы наши семьи получили то будущее, о котором мы мечтали и за которое мы погибли. То будущее, о котором мы мечтали, сидя в окопах и оря песни, потому что патроны кончились и нас ждала рукопашная". А девяносто пять процентов подразделения были ранены. Семь из ста не были задеты, но и у троих из них были контузии. - Он говорит тихо, словно боясь быть уличенным коврами, колоннами и занавесками в сентиментальности. - Я - внук своего деда. А еще я - правнук своего прадеда. У меня дома лежат их награды. Я часто подхожу и смотрю на них, и я понимаю - если мои деды и прадеды смогли, то и я смогу. И когда я попаду туда к ним, мне не будет стыдно, что я опозорил фамилию. Мы с ними встанем по старшинству. Но я не буду среди них как ребенок, я буду стоять мужчиной. Они проверят мой жизненный путь. Ошибок, наверное, наделал я массу. Но тот не ошибается, кто ничего не делает.

- Каким образом в вас сочетается доброта и такая жестокость?
- Вам это лучше знать.
- Вы чувствуете в себе жестокость?
- Ну… я могу быть жестоким.
- С кем?
- С врагом.
- Враг - человек?
- Человек. Поэтому я и отпускаю по двести человек врагов, потому что они - дети от восемнадцати до двадцати одного года. Но я оставляю офицеров, батальон «Донбасс», «Азов», «Айдар». Я оставляю снайперов и корректировщиков.
- Чтобы их убить?
- Мы их меняем. Ни одного пленного мы не расстреляли. Ни еди-но-го.
- Чья это была идея - устроить парад пленных?
- Моя.
- Жестокий и унизительный парад.
- Потому, наверное, во мне и уживаются дикая жестокость с добротой.
- Вам не было жаль?
- Кого, Марин?
- Их человеческое достоинство.
- Ну давай я тебе открою большую тайну. Мы могли в тот день выгнать на улицу почти семьсот человек. Семь-сот че-ло-век. Такова была первоначальная идея. Но мы выгнали шестьдесят восемь - офицеров, наемников, снайперов и корректировщиков, которых я за людей не считаю.
- Как к вам пришла эта идея?
- Я смотрел телевизор. Порошенко сказал, что двадцать четвертого числа он пройдется победным маршем.
- И у вас раздулись ноздри?
- Да. Мысль родилась мгновенно.
- Жалеете об этом параде?
- Ни капли. А весь мир орал об этом моем поступке. Вот тогда я, наверное, и прославился. А я стоял и наблюдал за парадом.
- Что вы чувствовали?
- Жалость.
- Но ведь вы и были тем человеком, который мог это все остановить.
- Но я жалость не к пленным чувствовал, а к тем, кто их сюда послал. Рядом со мной стоял человек, у которого убили двух сыновей. И мать, сына которого они задушили.

- В этой войне вы узнали что-то новое о человеке?
- Я видел столько героических поступков. Я видел предательство. Я видел трусость. Я помню глаза восемнадцатилетнего пацаненка, который, обвязавшись гранатами, кинулся под гусеницы танка.
- Почему вы его не остановили?
- Не успел. Я находился на другой стороне дороги. Я только успел подбежать и поймать его последний взгляд. Этот пацан подорвал танк, потому что танк лез на раненых. Их там лежало около тридцати человек. Он хотел их тупо передавить гусеницами и даже не стрелял. А пацаненок пожалел их. У него самого были перебиты ноги, но у него были гранаты. И он не раздумывал. А экипаж танка уже мы расстреляли. Это другая война. И жестокость тут другая. И трусость другая. Эта война хуже гражданской войны семнадцатого года. Сказать почему? Потому что это война со своими.

- Врагов вы считаете своими людьми?
- Ну а почему они не свои? Многие наши соседи воюют на той стороне. Они не разделяют наших убеждений. Большинство военнослужащих с той стороны - родом из Донбасса. И они тоже вызывают огонь на себя, как мы это делали на Саур-Могиле.
- Кто вы для этого города?
- Ну-у-у… я лучше скажу, что этот город для меня. Я здесь хочу жить и умереть. Я разговаривал со священником недавно, когда крестил дочку погибшего ополченца. Он отвел меня в сторону и задал только один вопрос: когда мы уничтожим людей, сидящих в аэропорту? Ты понимаешь, что меня спросил об этом священник - когда мы у-нич-то-жим?.. В нем в тот момент говорил не священник и не человек, а житель Донецка. А жители Донецка - совсем другие люди.

- Вы верите в Бога?
- Да. Я - православный, хожу в церковь, для себя считаю, что единственная церковь для человека, который верит в Бога - это Московского патриархата. Признаю 4 основные конфессии - это православие, это римо-католицизм, это мусульманство и это иудаизм. Это те религии, которые были испокон веков, многие из нас мусульмане, многие - иудеи, многие - римо-католики. Эти четыре конфессии, я считаю, должны находится на этой земле и нам ни в коем случае нельзя притеснять верующих. Но в то же время хочу сказать, что Украиной правят те люди, которые… с шашкой никогда в жизни не бегали. Я не помню, чтобы евреи ходили в атаку. Это далеко не еврейское казачество, а жалкие представители очень большого и великого народа… казаками точно не правили. Думаю, что Тарас Бульба и Тарас Шевченко неоднократно перевернутся в гробах от таких правителей в Украине.
- Бог видел парад пленных?
- Да. Он видел парад и он видел на нем меня. Бог видел, как я в тот момент грешил.
- А вы грешили?
- Конечно. Но я скажу одно. Этот парад перевернул сознание всего мира. И в первую очередь сознание тех людей, которые посылают сюда своих сыновей. У многих я вызвал антагонизм. Многие хотели порвать меня как бобика… Я был самым несчастным человеком на этом параде. На самом деле я в тот день напился. Но обрати внимание на то, как после парада изменилась конъюнктура политическая - даже в России. Все поняли, что идет война, а не АТО. Я хочу, чтобы все закончилось и побыстрее воцарился мир.
- Вы сможете это сделать?
- Если произойдет предательство, то не смогу. Страшная вещь на самом деле - предательство. В Минске у меня был выбор - предать или не предать. Я не предал.
- А кого вы не предали в Минске?
- От нас ждали, что мы подпишем ту линию, после которой то, что мы забрали, мы должны были отдать. Я отказался это подписывать. Это было бы предательством по отношению к людям, которые там живут. По отношению к тем, кто все это с боем брал. Я тебе больше скажу… Я только что написал заявление об отставке. Ты сидишь сейчас рядом с человеком, который через два с половиной часа уже может не быть премьер-министром. И ты единственный журналист, который знает об этом. Я не могу предать своих людей. Я вчера всю ночь не спал. Мы решали, что делать дальше, и мы решили - не отступать. Но если я сейчас не уйду с этого поста, то я стану предателем. Потому что меня заставят подписать эту линию.
- Не подписывайте.
- Заставят...

- Ты готов к тому, что тебя предадут?
- Конечно.
- Те, в ком ты уверен?
- И это будет самое болезненное предательство. Но к этому надо будет подойти спокойно, иначе не пережить. У свободы - цена разная. Мы платим за свободу кровью. А кто-то откупается деньгами…
Как ты думаешь, Путин в глазах всего цивилизованного мира - варвар? Варвар. Но если я горжусь этим человеком, то тогда, какая мне разница? Благодаря ему пробудилось то, что дремало в душах моего поколения. Он дал нам шанс что-то изменить. Если у нас не получится, мы умрем - не физически, а морально. Моральная смерть - это самое страшное. Умрет наш дух.
- А если Путин предаст?
- Ты задаешь провокационный вопрос. Но Путин никогда нас не предаст. Считай, что это моя чуйка.

- Кем ты себя чувствовал во время подписания минских соглашений?
- Чувствовал себя не в своей тарелке. Я смотрел и учился. Я замучил всех своими вопросами. Потом они сказали, что я - тупой, изворотливый и… наглый. Я сказал, что если бы судьба моей земли решалась на дуэли, то я бы, не задумываясь, вырезал бы всю вашу делегацию и сидел бы сейчас где-нибудь в Варшаве. Они - доходяги. Их одно удовольствие покромсать… Люди, которые умирают за свою землю, попадают в рай без очереди.

Выйдя из кафе мы продолжили разговор на улице и вдруг, к нам подошла женщина - лет тридцати пяти, худая, с огромными голубыми глазами и вывернутым на сторону плечом. Заметно, что ее бьет мелкая дрожь. Женщина подходит близко к Захарченко, смотрит в глаза, дергается. Глаза ее заполняются слезами и она начинает говорить:
- У меня брат погиб. При обстреле возле школы. У меня, кроме него, не было никого. Что мне делать? Скажите мне, что мне делать?
- Я… - премьер-министр краснеет. - Я… не знаю, - он резко поворачивается и уходит.
Женщина стоит на месте, вывернув плечо и уткнувшись в него острым подбородком. Из ее глаз катятся слезы.
- Что ты чувствуешь? - спрашиваю я.
- А что я могу чувствовать? - его глаза синеют и он, тяжело дышит - Вину я чувствую.
- Почему ты не поддержал ее? Почему не нашел для нее слов?
- А какие слова я могу найти? Что ее поддержит? Мои высокопарные высказывания? Я сожалею. Я со-жа-ле-ю! Но этого словами не выразишь. Надо что-то делать, чтобы она поняла, что смерть ее брата была не напрасной.
- Такие люди, как ты, хороши на войне. Но потом от них принято избавляться, - говорю я.
- Мавр сделал свое дело, мавр должен уйти, - произносит он, садясь в машину.
- Мавр уйдет?
- Если мавр поймет, что война закончилась, то он уйдет с удовольствием.
Tags: война, личности, трагедия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments